czerniec (czerniec) wrote in by,
czerniec
czerniec
by

- Покажите, как это делается, - сказал Лексингтон. - Разделайте свинью прямо сейчас, чтобы я научился. - Мы не разделываем свиней на кухне, - сказал повар. - То мясо, что вы сейчас ели, поступило с завода в Бронксе.
- Так дайте же мне адрес!
Повар дал ему адрес, и наш герой, многократно поблагодарив их обоих за любезность, выбежал на улицу, вскочил в такси и направился в Бронкс.

Роальд Даль, «Свинья»



«Fast Food Nation» (реж. Ричард Линклейтер, 2006 г.). 15-го апреля, кинотеатр «Победа».


ОБСЕ подарила минчанам неделю бесплатных кинопросмотров – всё во имя борьбы с торговлей людьми. Благосклонность государственного кинопроката (при известном отношении официоза к ОБСЕ) вполне объясняется надеждой лишний раз, на этот раз изящно – в формате импортного артхауза, напеть излюбленный рефрен: «Ни за что на свете не ходите дети за пределы Родины гулять». Что дарёный конь может, улучив миг, показать зубы, в голову чиновника не приходит – и это хорошее, самое моё любимое свойство чиновника.

Нам, в тот единственный вечер, что удалось вырваться, провиденциально (Великий пост!) досталась кинокартина… о вкусной и нездоровой пище. Об unhappy meals – как, передразнивая макдоналдсовский брэнд, обозвали её англоязычные журналисты. Линклейтер снял игровой фильм по чисто документальной книге Эрика Шлоссера – одноименной. Получилось длинно и большей частью скучно – в духе не самых удачных (и самых притом пафосных) работ Кена Лоуча – как «Хлеб и розы», например. Сценарий просто распух от диалогов – ведь нужно было включить максимум шокирующих сведений из книги и обрамить их мякотью собственно сюжета. Слуховой канал мозга перегружен, зрительный (если не следить за субтитрами) голодает. Видимо, это неизбежная жертва, приносимая художником при съёмках fictionalized non-fiction. Почему-то считается, что жанр социального кино позволяет пренебречь формальным экспериментом – раз, не экономить время зрителя, коль он уж изволил прийти – два. Это философия кинолектория, развращающая и расслабляющая автора. Тому, кто не ленится читать, на такой сеанс ходить совершенно незачем, поскольку потенциально самая сильная – эмоциональная – составляющая представления разжижена донельзя.

Кое-что авторам удалось-таки здорово. Дон, например – архетипичный топ-менеджер макдональдсообразной компании, примерный семьянин, настоящий WASP. Прямо с производственного совещания, где воздух цветёт от карнегианских улыбок и чувствуешь себя то ли внутри рекламы чая Липтон, то ли на пятидесятническом богослужении, он откомандирован в сельскую местность, к коровкам – выведать, отчего фекальные бактерии попадают в бигмаки (точнее, попросту Big Ones).

И само дерьмо – оно главный герой этой драмы, его незримая вездесущая эссенция. Оно внушает ужас микробобоязненным душам американцев, оно борется за своё право избирать и быть избранным, оно побеждает все чистые начинания и оттесняет ослабшего в деловом рвении менеджера назад – на его Олимп, к улыбчивым коллегам и графикам роста продаж.

И вся линия с мытарствами нелегальных мексиканцев... Играют латиноамериканские актёры как и принято в их телекультуре – мелодраматично, но сами они для сюжета необходимы. Как необходимы коровы и завод по их, коров, переработке. Бурёнки, освобождаемые стихийными ребятами-активистами, не бегут на вольные пажити; чиканос – в вольную бедную Мексику. По сходным причинам. Со сходным плачевным итогом.

Вот, собственно, что ценно в фильме. Постановка проблемы. Скомканная и невнятная, но вопиющая: «Гамбургеры делают из людей». Из фекалий и людей.

- Поистине захватывающий процесс, - сказал Лексингтон. - Но что это так смешно треснуло, когда она стала подниматься наверх?
- Наверное, нога, - ответил гид. - А может, и что другое.
- Но это имеет какое-нибудь значение?
- Да никакого, - ответил гид. - Кости ведь не едят.
Мужчины в резиновых сапогах меж тем занялись заковыванием в кандалы остальных свиней. Одну за другой они прицепляли их к крюкам на движущемся кабеле и поднимали выше крыши. Поднимаясь, свиньи громко выражали протест.
- Этот рецепт будет посложнее, чем собирание трав, - сказал Лексингтон. - Бабушка Глосспан ни за что бы с ним не справилась.

Роальд Даль «Свинья»

Не нужно думать, что это такой гнойный прыщ на теле капитализма и его одного. Эксплуатация в своей сокровенной, незащищённой культурной коркой мякоти есть людоедство. Или, говоря учёно, инкорпорирование эксплуатируемого субъекта.

Это не просто риторическая фигура. Фрейд в «Тотеме и табу» пишет общеизвестное об исконных нравах наших пращуров: «Вбирая в себя части тела какого нибудь лица посредством акта пожирания, усваивают себе также и свойства, которые имелись у этого лица». Фромм повторяет то же с некоторым (а именно интересующим нас) оттенком: «…съедая человеческое существо, каннибал верил в то, что он обретает таким образом его силы (поэтому каннибализм можно рассматривать как своеобразный магический эквивалент приобретения рабов)». Магический эквивалент рабовладения сменяется экономическим эквивалентом антропофагии:

Продал вчера ты раба за двадцать тысяч сестерций,
Каллиодор, чтоб обед пышный устроить гостям.
Только обед-то был плох: в четыре фунта барвену
Подал ты; в этом одном соль и приманка стола.
Хочется крикнуть: злодей, не рыба тут вовсе, не рыба,
Тут человек, - и его, Каллиодор, ты пожрал!

(Марциал)

Временам архаической честности наследует эпоха более изощрённая. Сначала «овцы съели людей», чтобы люди смогли есть овец. Затем роль молоха приняла на себя машина. Таков круговорот человеческого вещества в культуре. В нём всё больше человеческих качеств преобразуются в труд – интегральное свойство hominis oeconomici, а сам труд инкорпорируется капиталом в алхимическом цикле производстве.

В «Символическом обмене и смерти» Бодрийяр показывает, что эксплуатация это отложенная смерть. «Чтобы стать рабочей силой, человек должен умереть.
Эту свою смерть он потом постепенно продает в обмен на заработную плату», – чётко, немного непонятно, но красиво. А вот в раскрытии тезиса он совсем неправ: «Труд есть медленная смерть. <…> … он противостоит как медленная смерть – смерти насильственной. Такова символическая реальность. Труд как отсроченная смерть противостоит немедленной смерти в жертвоприношении». Несимволическая реальность такова, что труд органично соединяет в себе отсроченную смерть и насильственное жертвоприношение. Это не столько даже от-сроченная смерть, сколько смерть в рас-срочку. Институтом труда жертва, кроме того, принуждается к соучастию в процессе своего потребления. В этом смысле Иисус оказывается прообразом пролетария в его логическом пределе – Агнец и Жрец, Приносимый и Приносящий. Символически пожираемый (в обеих этимологиях – церковнославянской и современной русской) при таинстве Евхаристии. Но и Грядущий судить мир. Чем совершеннее система эксплуатации, тем больше человечина вовлечена в сложный кухонный процесс приготовления себя и тем утончённее деликатесы, доставляемые на стол «конечного потребителя» [1]. Лосев видел в этом прогресс человеческой свободы: «…капитализм основан не на эксплуатации рабов. Это было бы равносильно эксплуатации человека как вещи, т. е. как домашнего животного. Не основан он и на эксплуатации крепостного труда, хотя это и значило бы пользоваться человеком уже не как вещью, а именно как человеком, но из всего человеческого, что есть в человеке, капитализм выделял бы только его фактическую субстанцию, что в феодализме как раз и соответствует прикреплению к земле. Капитализм базируется на эксплуатации не человеческой фактически-жизненной субстанции, но на внутренних смысловых функциях этой человеческой субстанции, на рационализации труда и рационализации производства»[2] – и ошибался. Вовлечение воли в дело собственного трансформирования в объект, в механизм делает процесс уничтожения человека всеохватным. Человек используется и как вещь, и как жизненная, и как смысловая – субстанции; весь: трёхмерный, трёхсоставный.

Эксплуатация человека развивается как интенсивно (истончаясь и проникая в интеллектуальные структуры), так и экстенсивно – надстраиваясь в нём с низов существа до вершин, теряющихся в Боге. Притом капиталистическая «рационализация труда и рационализация производства», отмеченная Лосевым (может, и не в похвальном значении) отнюдь не очевидна. По крайней мере, она не представлялась разумной свидетелям зачатья новой эпохи. Если в ней и есть рассудочность, то это хитроватое резонёрство лакомки Ганнибала Лектора. Мишель Фуко в «Истории безумия…» подмечал, что на смену средневековому, вполне простодушному (хотя и сакральному) страху перед проказой в европейское общество конца XV века вползает ужас перед безумием – аурой Нового Времени. И Эразм Роттердамский, несколько растерянно оглядевшись в поисках прародителей новой всевластной госпожи Глупости, тычет пальцем в первого сходного обликом кандидата – Плутоса, бога богатства, или, говоря современным языком – в Капитал. Античное, аполлонически-благоразумное рабство однозначно выигрывает в сравнении с ним: «…не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить, а бойтесь более того, кто может и душу и тело погубить в геенне» (Мф. 10: 28).

Технология древних обществ не позволяла растянуть пожирание пленника надолго. Совершенства в этом искусстве цивилизация достигла лишь в 20 веке. Квинтессенция, эйдос капитализма – это нацизм [3]: царство свободы капитала в отношении наёмного работника, а государства – в отношении индивидуума. И идеальная корпорация – это концлагерь, где живой заключённый приносит прибыль своим неоплаченным трудом, по умерщвлении – веществами своего тела [4]. Андрей Платонов в рассказе «Корова» пророчествует: «У нас была корова. Когда она жила, из нее ели молоко мать, отец и я. Потом она родила себе сына — теленка, и он тоже ел из нее молоко, мы трое и он четвертый, а всем хватало. Корова еще пахала и возила кладь. Потом ее сына продали на мясо. Корова стала мучиться, но скоро умерла от поезда. И ее тоже съели, потому что она говядина. Корова отдала нам все, то есть молоко, сына, мясо, кожу, внутренности и кости, она была доброй. Я помню нашу корову и не забуду».

Человекоядение претерпевает в истории культуры замысловатые метаморфозы – и моменты, когда оно выступает в явной форме, редки. Но они по-своему выражают дух времени. На смену патриархальному экзоканнибализму приходит рабовладельческий. И вот, Помпония принуждает предателя Филолога поедать самого себя кусочек за кусочком – здесь людоедство статусно-демонстративное. Раб, который подлежит сексуальному или гастрономическому потреблению господином (тайно), и посягнувший на него, господина, вынужден (явно – гротескно и пародийно, ибо «по природе» он всё тот же раб) играть и роль потребителя. Мнимый господин ест всамделишного раба – себя же.

Более поздний случай – из шестнадцатого века: накормление куруцев мясом зажаренного на троне «мужицкого короля» Дьёрдя Дожи. Здесь оттенок другой, хотя смысл акта также демонстративный. Ответственность коллективно-сословная (античный раб преимущественно атомарен, и принадлежит господину как изолированная от прочих вещь), и соборное тело крестьянина, пожираемое по праву землевладельцем, здесь предоставлено коллективу же – но как узурпатору – утрированно.

Нацистская и сталинистская машина утилизации человека уже обезличена. Она – огрубление и овнешвление «механизмов рынка». Мясо же гастарбайтеров в постмодерном гамбургере предварительно должно пройти через таинство пресуществления – в говядину, курятину и даже – о чудо из чудес! – в овощи – для вегетарианцев. Плотная завеса алтаря Производства ограждает рациональность от слишком скучных толкований происходящего, и в результате корни вполне нормального для цивилизованного общества явления – каннибализма – выискиваются в моральном вырождении Запада, толерантности, в либеральных ценностях и прочих сущностях второго порядка: «Восславив плюрализм, современник оказывается, таким образом, в роли всепонимающего туриста, готового принять «чужое» в порядке распространения опыта своей культуры и своего сознания. Напрашивающаяся аналогия с туризмом не кажется мне здесь только метафорической. В качестве туристической «достопримечательности», возможность каннибализма равна его виртуальной действительности, которая настойчиво утверждается за повседневностью — столь же условной и произвольной, сколь произвольны обозначающие ее знаки: всякое значение здесь (психологическое, этическое, эстетическое и т. д.) — не более чем игра случая, прихоть обстоятельств». [5]

Легализация людоедства в искусстве и – шире – в коллективном сознательном – лишь запоздалое проявление того, чем мы бессознательно жили всегда: «Собаки едят собак, люди – людей, боги – богов».

Что же ест беларус? Точнее, задавая вопрос в окончательной форме: «Кого?» И в каком положении он находится внутри великой Мясорубки?

Лексингтон, хотя и висел вниз головой, все же увидел его, пусть и мельком, но выражение абсолютного покоя и добросердечия на лице этого человека заметить успел, равно как и веселые огоньки в глазах, легкую задумчивую улыбку, ямочки на щеках - и все это дало ему надежду.
- Привет! - улыбаясь, сказал мясник.
- Быстрее! Спасите меня! - кричал наш герой.
- С удовольствием, - сказал мясник и, ласково взяв Лексингтона за ухо левой рукой, поднял правую руку и ловко вскрыл ножом яремную вену мальчика.
Лента продолжала двигаться. Лексингтон по-прежнему висел вверх ногами, кровь лилась у него из горла и заливала глаза, но кое-что он все-таки мог разглядеть. У него возникло смутное впечатление, будто он оказался в необычайно длинной комнате, и в дальнем конце этой комнаты стоял огромный дымящийся котел с водой, а вокруг котла, едва видимые сквозь пар, плясали темные фигуры, размахивая длинными кольями. Конвейерная лента проходила прямо над котлом, и свиньи падали в кипящую воду одна за другой. У одной свиньи на передних ногах были длинные белые перчатки.
Неожиданно нашего героя страшно потянуло в сон. Но лишь когда его здоровое, сильное сердце откачало из тела последнюю каплю крови, только тогда он перешел из этого, лучшего из всех миров, в другой мир.
Роальд Даль, «Свинья»



[1] Которой, по иронии рынка, может оказаться и сама будущая жертва. По данным, собранным Шлоссером, скот, кроме всего прочего, откармливается добавками из мяса других животных – овец, коров (видимо, низших сортов – унтерфляйшей, негодных для начинки гамбургера), кошек и собак (последние, разумеется – из концентрационных приютов для бездомных «любимцев»).
[2] Лосев А.Ф. История эстетических учений. http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Culture/Los_IstEst/13.php
[3] В этом смысле Третий Рейх – предельная правда о классовом обществе, а СССР в себе – предельная ложь о нём. Эти проекты равно противопоставляются либерально-капиалистической медиане, обозначая пределы «вариации нормы». Индустриальная цивилизация начинается с огораживаний, колониального и плантационного рабства и достигает полноты самореализации в советском Гулаге и немецких Vernichtungslager.
[4] Румынские фашисты из «Железного легиона» оказались простодушнее всех – они свежевали и разделывали евреев как скот на городской бойне. Еврейское мясо тут же удостоверялось ветеринаром на предмет удобоваримости для православных граждан.

[5] К. А. Богданов Каннибализм: История одного табу // Пограничное сознание (Альманах "Канун". Вып. 5). СПб., 1999, с. 198-233. Сходный, хотя и по-журналистски грубоватый упрёк бросает западному обществу Михаил Чернов в статье «Европа: каннибализм как высшая стадия капитализма» (РБК daily, 2.03.2004): «Парадоксальная «терпимость» европейцев к преступникам-извращенцам свидетельствует о серьезном кризисе европейской культуры».
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments